«Наш театр знову показав клас» – вважає журналіст та історик Віктор Заславський. У Кам’янському він буває нечасто. Але жодного разу не втрачає можливість відвідати наш театр. Минулого разу йому випала нагода подивитися «Останню жінку сеньйора Хуана». Отже, пропонуємо вашій увазі рецензію Віктора Заславського на цю виставу:

“Писатель, драматург, немножко диссидент Леонид Жуховицкий был женат пять раз (и это не считая бесчисленных неофициальных романов), последняя его жена младше супруга на 46 лет, и со всеми «бывшими» он сохранил прекрасные отношения. Так что «Последняя женщина сеньора Хуана» в какой-то мере идеализированный автопортрет. Процентов эдак на сорок. На остальные шестьдесят — это диссидентская пьеса в стиле Григория Горина. Не Горин, конечно, не тот уровень отточенности диалогов и завершенности образов, но типажи и настроение вполне горинские, да и тема типичная — противостояние общества и яркого индивидуума. Герострат, Мюнхгаузен, Тиль, Свифт — все они выбивались из серой массы и либо пытались оболванить ее, либо просто боролись за право быть собой, либо служили обществу — но по-своему, не смешиваясь с ним.

Так же выглядит и композиция «Последней женщины». Сеньор Хуан — возмутитель спокойствия, его любовные похождения вызывают негодование в свете, его преследуют и мстители, и почитатели, для кого-то он идеал, а для кого-то — воплощение зла, а сам сеньор Хуан устал от жизни и размышляет о том ради чего жил, чего добился. Каждый из второстепенных героев — либо «привет из прошлого», расплата за грехи, либо кривое зеркало — восторженный почитатель, видящий в Хуане идеал. Конечно же, главный (и единственный полноценный) персонаж — сам Хуан, и, конечно же, он во многом автобиографичен и апологетичен.

Собственно, у пьесы Жуховицкого две главные философские темы. Во-первых, это апология его собственных убеждений и жизненного пути. Его Хуан пытается каждую женщину сделать счастливой, в каждой умеет находить красоту, а любовь считает самодостаточной ценностью. Любовь в представлении Хуана (и Жуховицкого) — это не грубое соблазнение ради повышения самооценки и галочки в блокноте (как, например, у трактирщика) и не отвлеченное чувство ради источника вдохновения (как у юного поэта), и не добропорядочный союз ради статуса (как у жены). Это, если попытаться найти определение, чувственное увлечение без обязательств с щедрой примесью куртуазного служения. И в служении этой любви — смысл жизни главного героя (и автора, как ему хотелось казаться в момент написания пьесы). Композиция пьесы усиливает это «самолюбование»: все второстепенные герои в той или иной мере что-то символизируют и отражают характер самого Хуана и его путь, а Кончита, которая видит в Хуане то сказочного принца, то нуждающегося в утешении несчастного — так и вовсе служит главным аргументом в пользу жизненного пути Хуана (и, соответственно, автора пьесы).

Однако Жуховицкий не был бы прекрасным писателем и драматургом, если бы ограничился этим самолюбованием. Более того, вся эта «донжуановщина» лишь подводит к более важной теме, чисто «горинской» — права человека на собственный путь в этой жизни, право не отчитываться перед другими за собственные убеждения или предпочтения, не следовать общепринятым стандартам. Здесь Хуан — не столько герой-любовник, сколько просто человек, желающий просто «поднимать на мачте мечты свой единственный флаг», быть собой. Естественно, моральный вопрос этим не ограничивается. Вопрос эгоизма, последствий и ответственности никуда не девается — он развит в последней сцене самопожертвования героя.

Конечно же, Жуховицкий пытается «оживить» второстепенных персонажей, сделать человечнее и незадачливого мстителя, и восторженного поэта, и даже зловещего Исполнителя. Кстати, Исполнитель — один из самых завершенных и проработанных образов пьесы, и его человечность делает его даже еще страшнее. Сразу чувствуется влияние диссидентской культуры — недаром Жуховицкий был в числе тех кто вступался за Даниэля и Сенявского. Но если Исполнитель прекрасно бы смотрелся на страницах какого-нибудь «Тиля», то остальные персонажи кажутся незавершенными, недоделанными. Диалоги недостаточно отточены, монологи завершаются на полпути, а гениальные фразы вроде «жить за нас они не будут, но умереть — всегда пожалуйста» иногда совершенно вырваны из контекста. Что ж, Жуховицкий — таки не Горин. Это не претензия, Горин — один из величайших драматургов в истории театра, и то, у самого Григория Константиновича тоже далеко не все пьесы так же совершенны как «Поминальная молитва», «Тиль», «Мюнхгаузен» или «Герострат».

Но это все претензии к тексту. А постановка — постановка сделала пьесу еще лучше чем ее задумал автор. Режиссер умело свел на нет линию апологии Хуана-Жуховицкого и подчеркнул «горинскую» линию права личности на самоопределения (в том числе и за счет последней, «полунемой» сцены, режиссерской придумки). В результате «Последняя женщина» стала более живой, человечной, жизненной, в ней нет самолюбования, нет чувства превосходства героя над серой массой — и тем рельефнее выделены моральные и философские вопросы. Ну, и декорации с костюмами в меру реалистичны, в меру символичны, равно как и музыка – «где-то в Испании», как писал Жуховицкий.

Естественно, отдельная благодарность актерам. Александр Нагорный — мастер по части изображения посредственностей. Трактирщик (Олег Ермоленко) подкупает наивной искренностью в «следовании веяниям времени». Александра Ивлюшкина, конечно, слишком красива для Кончиты, но игра ее убеждает. Александр Тарханов блистает своей зловещей улыбкой и нежно-вкрадчивым голосом. Прямо мороз по коже! Но главное — это, конечно, Анатолий Вертий, под которого явно пьеса и ставилась! Он здесь не просто великолепен — в образе постаревшего Хуана ему дали в полной мере раскрыться в своем лучшем амплуа. Конечно, Вертий — актер многоплановый, ему прекрасно удаются и комические персонажи, и характерные роли, но лучше всего его талант раскрывается в образе героя плаща и шпаги. «Усы и шпага — все при нем», как пелось в «Трех мушкетерах». Взгляд, поза, интонации — это идеальный герой-любовник. Жаль, конечно, что со времен «Марии Стюарт» ему почти не приходилось щеголять в этом амплуа. Увы, возраст не позволял. Разве что в «Руководстве для желающих жениться» его герой близок к романтичному образу — мол, был в молодости романтическим гусаром, а теперь голова седеет, а темперамент остался прежним. Примерно так же было в «Каменном хозяине», да и в «Гамлете» – поседевший и «подзакаменевший» рыцарь. Но постаревший Дон Жуан — это как раз для Вертия, великолепного актера, настоящего украшения и театра, и города.

Итого:
Во-первых, обрела новую жизнь неплохая пьеса, хоть и сырая пьеса, заставляющая лишний раз задуматься о многом. А во-вторых, наш театр снова показал класс. Гениально ставить гениальные пьесы — это уже слишком легко для него, это уже пройденный этап. Нашим подавай плохонькое, посредственное, недоделанное — а мы его доработаем напильником до полного блеска, а потом еще и поставим так, как автор и мечтать не мог!”